ambrose_s (![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small} ambrose_s) wrote,@ 2008-04-24 12:47:00 |
|
СЛАВА БОГУ ЗА ВСЁ
Я умираю… Каждое мгновение я чувствую, как жизнь покидает меня. Страх пред Всевышним поглощает меня, ибо полностью осознаю свою грешность и отвратительность пред Его очами. Лик Христов таков, что зрачки точно пронзают душу мою, и я трепещу, ожидая приговора.
У меня нет никакого оправдания, все мои помыслы и слова - ложь, а Бог – Всеведущ, оттого и знает вся внутренняя моя. От Бога сокрыться нельзя. Его обмануть невозможно.
Неожиданно я обнаружил на письменном столе томик Ангелуса Силезиуса, подаренный мне на день Ангела. Книжечка раскрылась сама собой, и я прочитал:
In dem der weise Mann zu tausendmalen stirbet,
Er durch die Warheit selbst umb tausend Leben wirbet (I.27)
Как странно, почти удивительно, увидеть у католического экстатического мистика такой стихотворный афоризм, давно застрявший в моем мозгу. Воистину, все книги уже написаны, происходит лишь перекомпановка скрытых цитат. Эйдосы прошлого переполняют пространство оскверненной земли. Недаром меня несколько лет тошнит от писанины. Последние годы только единицы серьезных и ответственных текстов я смог выдавить из себя, ибо то было угодно Богу. Всё остальное – лишь личностное излияние, своего рода релаксация, необходимость для возстановления переутомленного сознания.
Сколько раз я, погребая, отпевал христиан – близких, знакомых, неизвестных. Но в один момент сие пропоют, дай Бог, надо мной. Вот уже сейчас, заживо, слышу: «Плачуся и рыдаю, егда помышляю смерть. Видех бо во гробех лежащую, еже по образу Божию созданную нашу красоту, безобразну и безславну, не имущу ни видения ни доброты… Человецы, что всуе мятемся, путь краток есть имже тецем, дым есть житие се, пар и персть и пепел, вмале является, и вскоре погибает…». Но я настолько поврежден, что, содрогаясь от таких мыслей, продолжаю грешить и гневить Всемилостивого Спаса. Впрочем, быть может и так, что некому будет меня отпеть. Но я не унываю: ангелы отпоют, не сомневаюсь.
Некому меня утешить, не с кем мне поговорить. Никто не порадуется со мной, нет той человеческой длани, чтобы исцелить меня. Из волн моей памяти встают образы всех моих близких людей, и я не могу выносить такого мучения. Однажды, когда мне было 13 лет, я гулял со своей будущей невестой по Меже-парку. Мы зашли в непонятное уединенное место, где росло великое множество душистых красивых цветов. В одно мгновение мы почувствовали присутствие Божье и распростерлись на траве, крестообразно раскинув руки. Не ранее, чем через 45 минут, мы поднялись, с удивлением разсмотрев друг друга: наши светлые одежды были залиты кровью, продолжавшей течь из носов у обоих. Моя подруга нашла в своей сумочке носовые платки, а потом вытащила блокнот, в коем на пустой странице пальцем начертала кровью: “Contra vim mortis non est medicumen in hortis”. Даже без перевода с латыни я всё понял. В ее глазах грусти не читалось, только мудрость не по годам. Она прикрыла правой ладонью своей мои глаза – и мне стало хорошо. Когда она убрала руку, то мы, не сговариваясь, в един глас сказали друг другу:
- Слава Богу за всё!
От ярких воспоминаний, даже сейчас, писав сии строки, меня бьет нервная дрожь. Прямое знание всегда мучительно, всегда смертельно, ибо касается тех тайн, что не для смертных. Мои слова – не нытье эгоцентричного человека, а правда, вывернутая из моего внутреннего «я», для публики. Ругайте, обличайте, издевайтесь надо мной,- сие уже не важно. Если, кто хочет пожалеть меня, то я – не гордый, приму и жалость, что меня вовсе никак не оскорбит, ибо я умею ценить даже такое чувство при отсутствии иных.
Меня никто не любит? – Да, меня никто не любит. А за что меня любить? Я сам, лично, не вижу ни одного повода для такого чувства к себе. Меня спросят:
- А как же паства? Паства ведь любит!
Нет, - то неправда. Так как я – архиерей, то коллективное чувство паствы можно назвать уважением, соединенным с признательностью. Конечно, периодически появляются влюбленные обожалки, но их чувство – бред, навеянный демонами, поселившихся в их одиночествах. Достойнейшие девицы также, бывает, демонстрируют свое благое отношение ко мне, но их чувство – отнюдь не любовь (eros), а привязанность к непоколебимому архипастырю и интересному человеку, почти детская привязанность ребенка к холодноватому отцу.
Меня все ненавидят? – Нет, не все, но очень и очень многие. Враги нападают на меня по разным, но вполне реальным, причинам, и сие – естественно. Какие-то знакомые (и незнакомые) ненавидят из зависти и моего ядовитого характера. Я говорю правдиво, а сие – невыносимо и, вообще то, не принято. Правда – ненавистна. Я знаю очень много чужих тайн, грехов и преступлений, а сие – серьезнейшая причина для ненависти. С головы до пят я облит словесным дерьмом лжи, но ко мне никогда не пристанет, ибо клевета – тщетна. Я – свидетель верный и никогда не соучаствовал в бесовских игрищах многочисленных персонажей, ныне корчащих из себя праведников или гениев или вождей.
Но вспомним: «Если ты делаешь добро, знай, кому делаешь… Друг не познается в счастье, и враг не скрывается в несчастье. При счастье человека враги его в печали, а в несчастье его и друг разойдется с ним. Не верь врагу твоему вовек, ибо как ржавеет медь, так и злоба его. Хотя бы он смирился и ходил согнувшись, будь внимателен душою твоею и остерегайся его…» (Сир.12:1,8-11).
Братская любовь (philos), осталась ли? – О, да! Она то осталась, братьев не осталось! А те, кто ныне меня окружают – друзья и товарищи – того дара не имеют. Но я признателен им за дружбу и товарищество, что еще более редкое и необязательное качество, нежели любовь. У меня практически нет родственников, некому любить из-за кровного родства. У меня нет своих детей, посему – увы! Нет безкорыстной любви дитя к своему родителю и наоборот. Но я не ропщу, ибо всё предопределено, и мой путь – радостный и скорбный одновременно – не мог быть иным. Многократно я видал рождение детей, их возрастание, взросление – от пеленок, первых шагов до первых поцелуев,- но сего я лишен. Всё семейное – не для меня, ибо мое одиночество объективно проистекает из образа жизни, верных обетов и Божественного предназначения. Демоны окружают меня, угнетая мое сознание, дабы внушить мне, что жизнь моя никчемна. Я смеюсь над их приражениями, прогоняя молитвой, ибо доподлинно знаю, что мне пытаются навязать мудрость мiра, коя есть безумие пред Богом.
Вероятно, я был рожден назореем. С раннего детства я не любил стричь волос: почти визжал, когда меня тащили в парикмахерскую, всячески сопротивлялся, когда в школе требовали отрезать не такие уж длинные космы,- всегда оберегал их. В волосах – женская красота, но мужская сила. Кто не посвятил себя, а отпустил патлы, тот безчестит ЯХВЕ и будет наказан. Но наказан будет и посвященный добровольно отъявший свои локоны. Отъятие длинных волос посвященного мужчины – некая метафизическая кастрация. В детстве я остро ощущал сию «кастрацию» каждый раз, когда злодейные ножницы касались моих волос.
Потоки яда текут вокруг меня во всех направлениях, их брызги касаются меня, иногда оставляют духовные ожоги. Никакого яда я в себя не допускаю, ибо знаю смертоносность его. Существуют три вида духовного яда, коий разъедает ваше сознание, а потом и плоть, если вы позволите себе допустить их вовнутрь. То – обида, зависть, неправедный гнев. Сего яда во мне нет, зато предостаточно менее сильных, но все равно смертоносных.
Высокоумие – вот яд, что мучает меня день и ночь, хотя я измлада борюсь с ним.
Я – неизменен, но кое-что изменилось вовне. Отныне я более не могу ничего слышать ни о жидах, ни о расах, ни о совках, ни о Третьем Рейхе, ни о т.п. Всё, что я теперь слышу – просто нытье болезненных людей. Всё уже высказано, смыслы определены, дальнейшее пережевывание недопустимо. Произошла девальвация слов. Пора перевернуть страницу бытия. Совсем иные темы лежат в подлинном, еще не проявленном до конца, майнстриме коллективного подсознания. Энергия священной историософии находятся отнюдь не в монархических сокрушениях, не в нац-патовских заклинаниях, не в «неонацистском» кликушестве, и т.д., и т.п., а в фундаментальной библейской парадигме не гностического извода. Пусть меня ругают, я привык к сему, но ценности свободы мне ближе, чем пресловутый «порядок», ибо сама прямая теократия заключается в свободе, а не в рабстве греху. Где Дух – там свобода.
Я – свободен, оттого одинок. Добровольное одиночество – уединение – легко, вынужденное одиночество – тяжко. Однако, когда одиночество добровольное становится вынужденным (или наоборот), ты остаешься один на один с Богом. Его любовь (agape) может сжечь тебя, а может сделать почти безсмертным.
От жара рук Его слезы мои высохли, мне нечем плакать; и я не плачу, хотя иногда, возможно, хотелось бы. Сокрушение есть во мне: тех, кого я любил, более нет, а тех, кто любил меня, почти не осталось. Более того, никто не называет меня на «ты» - только единицы старых знакомых, никто не называет меня по крестильному имени – таковых нет вообще. (Я почти отвык от него!) Мне всего лишь 40 лет, а я уже лишился всего своего окружения! Я похоронил любимых старцев, друзей, подруг,- всех. По интенсивности событий к 40 годам я прожил жизнь чуть ли не в два раза длиннее. Неужели – конец? Даже, если так, то депрессии все равно нет, хотя страх пред ЯХВЕ присутствует непрестанно. Мне очень тяжело без любви и друзей, но заменить их невозможно.
Христос сказал: «Желающие узреть Меня и обрести Царство Мое должны достичь Меня чрез скорбь и страдание». Сия Аграфа всегда пред моим внутренним оком. Я жажду сего с детства, потому, так и живу. Я умираю… Сраспинаюсь со Христом. В катакомбах, погребальных катакомбах современного мiра, я, затеплив восковую, а не парафиновую, свечу, гряду прямым путем к выходу на поверхность. Се будет, как новое рождение. Совоскресение со Христом. Я всё громче и громче пою:
Воскресение Твое, Христе Спасе,
Ангели поют на небесех,
И нас на земли сподоби
Чистым сердцем Тебя славити!..
Я иду – и ощущаю, что за мною невидимо движутся не только мои почившие близкие люди, но сонмы святых, явленных и неявленных мiру. Я чувствую присутствие Божие и метаисторическую полноту Церкви.
Некогда я жил в одном месте, где до меня подвизался другой инок. В его келлии стоял гроб-колода. Однажды я лег в него и как будто провалился в некое неопределимое пространство. Всё время, сколько прожил в сей келлии, я спал в гробу. Отдыхал на полу на матрасе. Ныне ни одна кровать в мiре не сравнится с теми ощущениями конца и безконечности, страха и радости, смерти и жизни, что довелось мне испытать.
Я умираю… Надежда только на милость Божью. Всё Он мне дал, всё и отнял, ибо всё – Его. Мои последние слова могут быть только одни:
- DOXA TO THEO PANTON ENEKA!
Присоединяйтесь ко мне в моем славословии Бога. Призываю, не как архиерей, богослов, политик, художник, мачо и т.д., и т.п., а как простой грешник.
СЛАВА БОГУ ЗА ВСЁ!
Я умираю… Каждое мгновение я чувствую, как жизнь покидает меня. Страх пред Всевышним поглощает меня, ибо полностью осознаю свою грешность и отвратительность пред Его очами. Лик Христов таков, что зрачки точно пронзают душу мою, и я трепещу, ожидая приговора.
У меня нет никакого оправдания, все мои помыслы и слова - ложь, а Бог – Всеведущ, оттого и знает вся внутренняя моя. От Бога сокрыться нельзя. Его обмануть невозможно.
Неожиданно я обнаружил на письменном столе томик Ангелуса Силезиуса, подаренный мне на день Ангела. Книжечка раскрылась сама собой, и я прочитал:
In dem der weise Mann zu tausendmalen stirbet,
Er durch die Warheit selbst umb tausend Leben wirbet (I.27)
Как странно, почти удивительно, увидеть у католического экстатического мистика такой стихотворный афоризм, давно застрявший в моем мозгу. Воистину, все книги уже написаны, происходит лишь перекомпановка скрытых цитат. Эйдосы прошлого переполняют пространство оскверненной земли. Недаром меня несколько лет тошнит от писанины. Последние годы только единицы серьезных и ответственных текстов я смог выдавить из себя, ибо то было угодно Богу. Всё остальное – лишь личностное излияние, своего рода релаксация, необходимость для возстановления переутомленного сознания.
Сколько раз я, погребая, отпевал христиан – близких, знакомых, неизвестных. Но в один момент сие пропоют, дай Бог, надо мной. Вот уже сейчас, заживо, слышу: «Плачуся и рыдаю, егда помышляю смерть. Видех бо во гробех лежащую, еже по образу Божию созданную нашу красоту, безобразну и безславну, не имущу ни видения ни доброты… Человецы, что всуе мятемся, путь краток есть имже тецем, дым есть житие се, пар и персть и пепел, вмале является, и вскоре погибает…». Но я настолько поврежден, что, содрогаясь от таких мыслей, продолжаю грешить и гневить Всемилостивого Спаса. Впрочем, быть может и так, что некому будет меня отпеть. Но я не унываю: ангелы отпоют, не сомневаюсь.
Некому меня утешить, не с кем мне поговорить. Никто не порадуется со мной, нет той человеческой длани, чтобы исцелить меня. Из волн моей памяти встают образы всех моих близких людей, и я не могу выносить такого мучения. Однажды, когда мне было 13 лет, я гулял со своей будущей невестой по Меже-парку. Мы зашли в непонятное уединенное место, где росло великое множество душистых красивых цветов. В одно мгновение мы почувствовали присутствие Божье и распростерлись на траве, крестообразно раскинув руки. Не ранее, чем через 45 минут, мы поднялись, с удивлением разсмотрев друг друга: наши светлые одежды были залиты кровью, продолжавшей течь из носов у обоих. Моя подруга нашла в своей сумочке носовые платки, а потом вытащила блокнот, в коем на пустой странице пальцем начертала кровью: “Contra vim mortis non est medicumen in hortis”. Даже без перевода с латыни я всё понял. В ее глазах грусти не читалось, только мудрость не по годам. Она прикрыла правой ладонью своей мои глаза – и мне стало хорошо. Когда она убрала руку, то мы, не сговариваясь, в един глас сказали друг другу:
- Слава Богу за всё!
От ярких воспоминаний, даже сейчас, писав сии строки, меня бьет нервная дрожь. Прямое знание всегда мучительно, всегда смертельно, ибо касается тех тайн, что не для смертных. Мои слова – не нытье эгоцентричного человека, а правда, вывернутая из моего внутреннего «я», для публики. Ругайте, обличайте, издевайтесь надо мной,- сие уже не важно. Если, кто хочет пожалеть меня, то я – не гордый, приму и жалость, что меня вовсе никак не оскорбит, ибо я умею ценить даже такое чувство при отсутствии иных.
Меня никто не любит? – Да, меня никто не любит. А за что меня любить? Я сам, лично, не вижу ни одного повода для такого чувства к себе. Меня спросят:
- А как же паства? Паства ведь любит!
Нет, - то неправда. Так как я – архиерей, то коллективное чувство паствы можно назвать уважением, соединенным с признательностью. Конечно, периодически появляются влюбленные обожалки, но их чувство – бред, навеянный демонами, поселившихся в их одиночествах. Достойнейшие девицы также, бывает, демонстрируют свое благое отношение ко мне, но их чувство – отнюдь не любовь (eros), а привязанность к непоколебимому архипастырю и интересному человеку, почти детская привязанность ребенка к холодноватому отцу.
Меня все ненавидят? – Нет, не все, но очень и очень многие. Враги нападают на меня по разным, но вполне реальным, причинам, и сие – естественно. Какие-то знакомые (и незнакомые) ненавидят из зависти и моего ядовитого характера. Я говорю правдиво, а сие – невыносимо и, вообще то, не принято. Правда – ненавистна. Я знаю очень много чужих тайн, грехов и преступлений, а сие – серьезнейшая причина для ненависти. С головы до пят я облит словесным дерьмом лжи, но ко мне никогда не пристанет, ибо клевета – тщетна. Я – свидетель верный и никогда не соучаствовал в бесовских игрищах многочисленных персонажей, ныне корчащих из себя праведников или гениев или вождей.
Но вспомним: «Если ты делаешь добро, знай, кому делаешь… Друг не познается в счастье, и враг не скрывается в несчастье. При счастье человека враги его в печали, а в несчастье его и друг разойдется с ним. Не верь врагу твоему вовек, ибо как ржавеет медь, так и злоба его. Хотя бы он смирился и ходил согнувшись, будь внимателен душою твоею и остерегайся его…» (Сир.12:1,8-11).
Братская любовь (philos), осталась ли? – О, да! Она то осталась, братьев не осталось! А те, кто ныне меня окружают – друзья и товарищи – того дара не имеют. Но я признателен им за дружбу и товарищество, что еще более редкое и необязательное качество, нежели любовь. У меня практически нет родственников, некому любить из-за кровного родства. У меня нет своих детей, посему – увы! Нет безкорыстной любви дитя к своему родителю и наоборот. Но я не ропщу, ибо всё предопределено, и мой путь – радостный и скорбный одновременно – не мог быть иным. Многократно я видал рождение детей, их возрастание, взросление – от пеленок, первых шагов до первых поцелуев,- но сего я лишен. Всё семейное – не для меня, ибо мое одиночество объективно проистекает из образа жизни, верных обетов и Божественного предназначения. Демоны окружают меня, угнетая мое сознание, дабы внушить мне, что жизнь моя никчемна. Я смеюсь над их приражениями, прогоняя молитвой, ибо доподлинно знаю, что мне пытаются навязать мудрость мiра, коя есть безумие пред Богом.
Вероятно, я был рожден назореем. С раннего детства я не любил стричь волос: почти визжал, когда меня тащили в парикмахерскую, всячески сопротивлялся, когда в школе требовали отрезать не такие уж длинные космы,- всегда оберегал их. В волосах – женская красота, но мужская сила. Кто не посвятил себя, а отпустил патлы, тот безчестит ЯХВЕ и будет наказан. Но наказан будет и посвященный добровольно отъявший свои локоны. Отъятие длинных волос посвященного мужчины – некая метафизическая кастрация. В детстве я остро ощущал сию «кастрацию» каждый раз, когда злодейные ножницы касались моих волос.
Потоки яда текут вокруг меня во всех направлениях, их брызги касаются меня, иногда оставляют духовные ожоги. Никакого яда я в себя не допускаю, ибо знаю смертоносность его. Существуют три вида духовного яда, коий разъедает ваше сознание, а потом и плоть, если вы позволите себе допустить их вовнутрь. То – обида, зависть, неправедный гнев. Сего яда во мне нет, зато предостаточно менее сильных, но все равно смертоносных.
Высокоумие – вот яд, что мучает меня день и ночь, хотя я измлада борюсь с ним.
Я – неизменен, но кое-что изменилось вовне. Отныне я более не могу ничего слышать ни о жидах, ни о расах, ни о совках, ни о Третьем Рейхе, ни о т.п. Всё, что я теперь слышу – просто нытье болезненных людей. Всё уже высказано, смыслы определены, дальнейшее пережевывание недопустимо. Произошла девальвация слов. Пора перевернуть страницу бытия. Совсем иные темы лежат в подлинном, еще не проявленном до конца, майнстриме коллективного подсознания. Энергия священной историософии находятся отнюдь не в монархических сокрушениях, не в нац-патовских заклинаниях, не в «неонацистском» кликушестве, и т.д., и т.п., а в фундаментальной библейской парадигме не гностического извода. Пусть меня ругают, я привык к сему, но ценности свободы мне ближе, чем пресловутый «порядок», ибо сама прямая теократия заключается в свободе, а не в рабстве греху. Где Дух – там свобода.
Я – свободен, оттого одинок. Добровольное одиночество – уединение – легко, вынужденное одиночество – тяжко. Однако, когда одиночество добровольное становится вынужденным (или наоборот), ты остаешься один на один с Богом. Его любовь (agape) может сжечь тебя, а может сделать почти безсмертным.
От жара рук Его слезы мои высохли, мне нечем плакать; и я не плачу, хотя иногда, возможно, хотелось бы. Сокрушение есть во мне: тех, кого я любил, более нет, а тех, кто любил меня, почти не осталось. Более того, никто не называет меня на «ты» - только единицы старых знакомых, никто не называет меня по крестильному имени – таковых нет вообще. (Я почти отвык от него!) Мне всего лишь 40 лет, а я уже лишился всего своего окружения! Я похоронил любимых старцев, друзей, подруг,- всех. По интенсивности событий к 40 годам я прожил жизнь чуть ли не в два раза длиннее. Неужели – конец? Даже, если так, то депрессии все равно нет, хотя страх пред ЯХВЕ присутствует непрестанно. Мне очень тяжело без любви и друзей, но заменить их невозможно.
Христос сказал: «Желающие узреть Меня и обрести Царство Мое должны достичь Меня чрез скорбь и страдание». Сия Аграфа всегда пред моим внутренним оком. Я жажду сего с детства, потому, так и живу. Я умираю… Сраспинаюсь со Христом. В катакомбах, погребальных катакомбах современного мiра, я, затеплив восковую, а не парафиновую, свечу, гряду прямым путем к выходу на поверхность. Се будет, как новое рождение. Совоскресение со Христом. Я всё громче и громче пою:
Воскресение Твое, Христе Спасе,
Ангели поют на небесех,
И нас на земли сподоби
Чистым сердцем Тебя славити!..
Я иду – и ощущаю, что за мною невидимо движутся не только мои почившие близкие люди, но сонмы святых, явленных и неявленных мiру. Я чувствую присутствие Божие и метаисторическую полноту Церкви.
Некогда я жил в одном месте, где до меня подвизался другой инок. В его келлии стоял гроб-колода. Однажды я лег в него и как будто провалился в некое неопределимое пространство. Всё время, сколько прожил в сей келлии, я спал в гробу. Отдыхал на полу на матрасе. Ныне ни одна кровать в мiре не сравнится с теми ощущениями конца и безконечности, страха и радости, смерти и жизни, что довелось мне испытать.
Я умираю… Надежда только на милость Божью. Всё Он мне дал, всё и отнял, ибо всё – Его. Мои последние слова могут быть только одни:
- DOXA TO THEO PANTON ENEKA!
Присоединяйтесь ко мне в моем славословии Бога. Призываю, не как архиерей, богослов, политик, художник, мачо и т.д., и т.п., а как простой грешник.
